1965
XVII век
XVIII век
XIX век
XX век
XXI век
До основания Симбирска
1648 1649 1650 1651 1652 1653 1654 1655 1656 1657 1658 1659 1660 1661 1662 1663 1664 1665 1666 1667 1668 1669 1670 1671 1672 1673 1674 1675 1676 1677 1678 1679 1680 1681 1682 1683 1684 1685 1686 1687 1688 1689 1690 1691 1692 1693 1694 1695 1696 1697 1698 1699 1700 1701 1702 1703 1704 1705 1706 1707 1708 1709 1710 1711 1712 1713 1714 1715 1716 1717 1718 1719 1720 1721 1722 1723 1724 1725 1726 1727 1728 1729 1730 1731 1732 1733 1734 1735 1736 1737 1738 1739 1740 1741 1742 1743 1744 1745 1746 1747 1748 1749 1750 1751 1752 1753 1754 1755 1756 1757 1758 1759 1760 1761 1762 1763 1764 1765 1766 1767 1768 1769 1770 1771 1772 1773 1774 1775 1776 1777 1778 1779 1780 1781 1782 1783 1784 1785 1786 1787 1788 1789 1790 1791 1792 1793 1794 1795 1796 1797 1798 1799 1800 1801 1802 1803 1804 1805 1806 1807 1808 1809 1810 1811 1812 1813 1814 1815 1816 1817 1818 1819 1820 1821 1822 1823 1824 1825 1826 1827 1828 1829 1830 1831 1832 1833 1834 1835 1836 1837 1838 1839 1840 1841 1842 1843 1844 1845 1846 1847 1848 1849 1850 1851 1852 1853 1854 1855 1856 1857 1858 1859 1860 1861 1862 1863 1864 1865 1866 1867 1868 1869 1870 1871 1872 1873 1874 1875 1876 1877 1878 1879 1880 1881 1882 1883 1884 1885 1886 1887 1888 1889 1890 1891 1892 1893 1894 1895 1896 1897 1898 1899 1900 1901 1902 1903 1904 1905 1906 1907 1908 1909 1910 1911 1912 1913 1914 1915 1916 1917 1918 1919 1920 1921 1922 1923 1924 1925 1926 1927 1928 1929 1930 1931 1932 1933 1934 1935 1936 1937 1938 1939 1940 1941 1942 1943 1944 1945 1946 1947 1948 1949 1950 1951 1952 1953 1954 1955 1956 1957 1958 1959 1960 1961 1962 1963 1964 1965 1966 1967 1968 1969 1970 1971 1972 1973 1974 1975 1976 1977 1978 1979 1980 1981 1982 1983 1984 1985 1986 1987 1988 1989 1990 1991 1992 1993 1994 1995 1996 1997 1998 1999 2000 2001 2002 2003 2004 2005 2006 2007 2008 2009 2010
О проекте Лента времени Популярное Годы Люди Места Темы Контакты
Лента времени
Герои, 9 Декабря 1965
Герои, 9 Декабря 1975
Герои, 7 Декабря 1648
События, 22 Октября 1922
Места, 7 Декабря 1832
События, 15 Октября 1922
Фото, 1 Мая 1956
Герои, 31 Января 1830
Герои, 18 Октября 1834
Герои, 8 Ноября 1879
Фото, 14 Июля 1899
События, 7 Сентября 1921
События, 7 Сентября 1921
Герои, 21 Ноября 1902
События, 10 Ноября 1918
События, 22 Ноября 1918
События, 13 Ноября 1918
Воспоминания, 15 Мая 1932
Места, 21 Ноября 1648
Герои, 22 Ноября 1960
События, 4 Ноября 1918
Фото, 12 Февраля 1912
Фото, 1 Августа 1934
События, 12 Сентября 1918
События, 19 Января 1922
События, 13 Сентября 1921
Фото, 18 Октября 1891
Воспоминания, 9 Октября 1920
Воспоминания, 11 Февраля 1920
Воспоминания, 15 Января 1920
Фото дня
Ценная находка
Воспоминания, 1 Июля 1919
«Пленница Симбирского-Ульяновского концлагеря, созданного большевиками-ленинцами в Симбирском Спасском женском монастыре». Часть 1

Продолжаем публикацию фрагментов из большой рукописи воспоминаний Анны Борисовны Сазоновой «Мои переживания в 1916—1924 годах», которую подготовил православный журналист Симбирской епархии Нафанаил Николаев. «Пленница Симбирского-Ульяновского концлагеря, созданного большевиками-ленинцами в Симбирском Спасском женском монастыре». Родная сестра новомученика святого, правнучка Суворова, родственница Столыпина… Так описывает материалы Нафанил Николаевич, вступление которого к этой рукописи читайте в материале «Пленница Симбирского-Ульяновского концлагеря, созданного большевиками-ленинцами в Симбирском Спасском женском монастыре».

Все части:

Вступление Нафанаила Николаева

«Пленница Симбирского-Ульяновского концлагеря, созданного большевиками-ленинцами в Симбирском Спасском женском монастыре». Часть 1

«Пленница Симбирского-Ульяновского концлагеря, созданного большевиками-ленинцами в Симбирском Спасском женском монастыре». Часть 2

«Пленница Симбирского-Ульяновского концлагеря, созданного большевиками-ленинцами в Симбирском Спасском женском монастыре». Часть 3

«Пленница Симбирского-Ульяновского концлагеря, созданного большевиками-ленинцами в Симбирском Спасском женском монастыре». Часть 4

«Пленница Симбирского-Ульяновского концлагеря, созданного большевиками-ленинцами в Симбирском Спасском женском монастыре». Часть 5

«Пленница Симбирского-Ульяновского концлагеря, созданного большевиками-ленинцами в Симбирском Спасском женском монастыре». Часть 6 (заключительная)

(публикуем с комментариями Нафанаила Николаева)

***

Свое повествование Анна Борисовна начинает с лета 1916 г., когда она, покинув Петербург, отправилась в доставшееся ей по наследству от матери большое доходное имение в Казанской губернии — Чулпановку. Здесь ее застала Февральская, а затем и Октябрьская революции.

***

Непосредственное изложение фрагментов больших воспоминаний Анны Сазоновой:

«1919 ГОД. СИМБИРСК»

«…Возвращаясь домой, я вошла к себе почти одновременно с чекистом, одетым в изящный «френч», в котором я сразу почуяла свою Судьбу. Он показал мне какую-то бумажку — ордер и пригласил меня пройти в комнату хозяев, где уже были собраны и другие квартиранты, имена и род занятий которых были опрошены и записаны для формы.

Обратившись вслед за этим ко мне, он меня в упор спросил: «Признаю ли я себя женою бывшего царского министра Сазонова?» Я намеренно удивленно подняла брови и раскрыла глаза на наивность такого вопроса и ответила: «Разумеется, признаю, и никогда этого не скрывала». Он на минуту запнулся, будто опешил, но затем сказал, чтобы я в таком случае немедленно последовала за ним в Особый отдел Востфронта для допроса. Глядя ему прямо в уклоняющиеся от моего взгляда его глаза, я спросила: «Что это, арест или допрос? Если арест, то я возьму с собою кое-какие необходимые вещи». — «Допрос, лишь допрос, и через полтора — два часа вы снова будете дома», — убежденно ответил он.

Я из легкого белого платья все же переоделась в старенькую блузу и черную юбку, надела лондонское непромокаемое пальто, положила в карман икону Спасителя — благословение моей матери в 1884 г. и мое, еще детское, Евангелие, взяла капли для сердца, и вот лишь с этим багажом последовала я за своею судьбою в мое —

ПЕРВОЕ МЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ

Не стану описывать долгого и неинтересного допроса, произведенного, впрочем, вполне вежливым человеком, сказавшим мне даже, что «много слышал и ранее о моей деятельности в Петрограде» («какой?» — удивленно спросила я. Ответ — «благотворительной»). После сего коллоквиума я была оставлена с солдатом с винтовкой у двери, с двумя другими, арестованными же, гражданами.

В этой обстановке, сидя на венском стуле, в недоумевающем ожидании чего-то, провела я полтора долгих, темных дня и две нескончаемые бессон¬ные ночи. Это было преддверье, увертюра и мое первое соприкосновение с советской фемидой: я тогда, по глупости, воображала, что меня действительно отпустят, если и не совсем, то хоть по крайней мере за необходимыми мне вещами, сидя, час за часом, вечер, ночь, утро, день, и еще вечер, и еще ночь, и еще утро, наивно все ждала: вот-вот придут и выпустят меня.

Вечер второго дня этого неподвижного сидения, после полутора суток без всякой пищи, внес разнообразие в мою пытку, в виде приноса мне караульным еды, посланной моими знакомыми, которым удалось напасть на мой след и порадовать меня и физическим подкреплением, и нравственным участием.

На утро третьего дня, не сказав куда, меня вдруг спешно вывели на двор, где было собрано еще несколько арестантов, и под сильным конвоем повели по направлению к вокзалу.

Я подумала, что меня ведут на железную дорогу для отправки в Москву или куда еще, но исполнение этой программы было еще впереди; пока что меня просто привели в Симбирскую губернскую тюрьму.

МЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ № 2

Как сейчас помню мое чувство, когда меня, узкой калиткой, впервые пропустили на тюремный двор, окруженный забором и колючей проволокой; на дворе в эту минуту гуляли заключенные.

Справа и слева услыхала я несколько дружеских окликов от еще до меня арестованных, знакомых мне симбирских помещиц и буржуек. Но подойти с ними поздороваться, как я было захотела, мне разрешено не было.

Меня повели наверх, где дежурная надзирательница, добрая Анна Васильевна, с участием взглянула на мой усталый вид, и при этом, обыскивая меня с ног до головы, приветливо сказала: «Ну, отдыхайте у нас, здесь нет ни обысков, ни арестов».

Эти слова могли бы казаться плохой шуткой, но последние недели и месяцы, действительно, так издергали нервы, так истомили постоянным, утром и вечером, днем и ночью, как дома, так и на улице, сознанием, как бы предвкушением, что «вот-вот придут, вот арестуют . что когда я, наконец, попала под крепкую сень тюрьмы, я почувствовала, что будто к чему-то причалила, и после всего вынесенного за последние дни, я первую ночь в заточении, хотя и на голых досках, проспала как убитая.

Звякнув связкой громадных ключей, с жутким звуком и звоном, отперла моя стражница огромный замок тяжелой железной двери, над которой на дощечке я вслух прочла: «Камера № 4 на 25 женщин». Надзирательница улыбнулась и сказала: «Да, двадцать пять, а вы тридцать восьмая».

Я (о наивность!) не успела выразить своего удивления — «Как же, мол, так», как дверь за мной с тем же зловещим шумом уже захлопнулась.

«Lasciate ogni speranza, voi ch'entrate» — вспомнился мне стих Данте.

Оставьте всякую надежду, входящие сюда (Ад. Песнь третья).

Да, причалила я, потопив все надежды в море житейском позади себя.

И началась для меня жизнь новая совсем, с впечатлениями не только никогда ранее не изведанными, но и в голову мне ;-некогда не приходившими.

Так как нас в камере, предназначенной для 25 человек, действительно было 38 женщин, а коек, т.е. узких лож, состоящих из трех голых досок, было всего 25, то преизбыток из 13 женщин либо делили «кровати» с другими, либо пребывали на голом полу. Признаюсь, ни та, ни другая перспектива мне не улыбалась, и я, как новичок, стояла неподвижно посреди камеры, выжидая, где мне велят mich niederlassen (осесть).

Нашлись добрые люди, хотя до того мало мне знакомые, но с которыми я сошлась в тюрьме (Нина Петр., Зин. Дор., Над. Яков., Ольга Вас.), и сейчас же участливо устроили мне койку, да еще у окна (что с моим затрудненным дыханием было приятно), уговорив одну юную проститутку мне уступить свою.

Единственный мой багаж был зонтик в руках (и этот впоследствии отобрали у меня в ВЧК в Москве) да Евангелие в кармане. Разбираться да «устраиваться» на новом месте, следовательно, не приходилось, и делать было решительно нечего. И я села на указанные те доски, села и крепко задумалась. Если б я умела плакать да в истериках метаться, то, наверно, было бы гораздо легче.

К слову скажу, что в заточении первые сутки и весь первый месяц, как позднее и 13-й месяц, когда перевалит год, кажутся особенно томительны, тяжелы и долги.

Нестерпимым был не только факт сидения под запором — это само по себе — но полнейшая для меня невозможность умыться, причесаться, переодеться. Первые 8 суток у меня кроме того, что на мне было надето в минуту ареста, не было решительно ничего, да и во вторую неделю, хотя я получила от чужих, но добрых людей кусочек мыла, полотенце и гребень, белья я все же снять и сменить не могла, не имея никакого другого еще более двух недель.

Осенью, полтора года тому назад, в 1918 г., при вступлении красных войск в Симбирск, меня вдруг вызвали в ЧК для допроса, и, идя туда, я была уверена, что меня тогда же арестуют, и захватила с собой узел необходимых вещей и белья на смену и, главное, мыло, полотенце, губки, щетки и все прочее. Теперь же я поверила уверениям чекиста, меня уводившего «на допрос», и вышла, как на прогулку, решительно безо всего нужного.

По счастью, в самую минуту, что меня уводили, пришли ко мне

О.А. Мосолова и О. А. Хирьякова, и я успела им в присутствии стражи передать одну пару башмаков, медные кастрюльки и чайники, служившие мне ежедневно все долгие месяцы моего заключения, а равно и записку белья, находившегося у прачки, и вот ВСЕ, что из моих вещей, вместе с желтым халатом, сшитым из английского полотна, которым в 1898 г. была обита спальня в Риме (халатом, который я непрерывно и сейчас — осень 1923 г. — надеваю), им удалось спасти, и эти вещи они, спасибо им, первые месяцы приносили в тюрьму для передачи мне. Мои же переполненные французские сундуки да английские чемоданы, которые я так ревниво и бережно до тех пор охраняла от «товарищеских» реквизиций, были все, как я позднее узнала от очевидцев, тотчас же, по уводе меня с квартиры, нагружены на подводы, а более ценное даже взято на извозчика, и вывезены, как «народное достояние» (!!!), чтобы попасть, уж конечно, не в народно-«пролетарские», а в самые хищные, «комиссарские» руки. Много позднее в Москве я раз на углу Садовой и Кудринской площади увидала в руках шикарной «совкомши» (извиняюсь за советское выражение) один из моих прелестных парижских зонтиков.

За все время моего заключения мне не были разрешены свидания, ни в симбирских, ни в московских тюрьмах, и лишь короткое время в концентрационном лагере в Симбирске я пользовалась возможностью выйти на свидание. Но в Симбирске, хотя все и были ко мне добры и внимательны, мы все же были друг другу чужие, тогда как в Москве у меня были настоящие друзья, взглянуть на которых я тщетно жаждала.

По моем приходе мне сейчас же «свой брат» — заключенные сообщили, что накануне специально для меня (я в должной мере польщена этой честью) была приведена самая видная шпионка Губчека, и она мне была тут же указана.

Арестантки, вообще, с первых почти слов часто распознают «наседку» (как в московской. тюрьме называют доносчиц) и, понятно, бывают с нею осторожны. Мне скрывать было нечего, и я позволяла себе роскошь не быть таинственной с этой особой, фрау Р. (Рогер), так трагично кончившей несколько месяцев спустя.

Она сразу подъехала ко мне и вкрадчиво заговорила по-немецки, что «уже слышала о моем знании иностранных языков». Дебют для нее был неудачный: комплиментами меня можно лишь оттолкнуть, а не привлечь. Она, впрочем, скоро это поняла и вела впредь беседы на разные темы без лести и каждения.

В этой же камере сидела одна милейшая, до того очень богатая старушка (забыла фамилию, назову ее Степановой), попавшая на долгие месяцы в тюрьму и потерявшая все свое состояние из-за клеветы и доносов этой самой Р., которая, к слову сказать, и из тюрьмы по ночам, когда все спали или притворялись спящими, писала в Губчека по начальству подробнейшие отчеты и характеристики о всех нас, заключенных.

Фрау Р. продолжала и в тюрьме всячески изысканно унижать свои жертвы: старушку Степанову она в особенности ненавидела за ее прямой нрав и чистое сердце и оскорбляла ее там еще тем, что ежедневно получаемые

  1. «передачи» приносились нарочно в посуде, принадлежавшей Степановой, что, понятно, каждый раз вызывало в несчастной старушке слезы досады. Я всячески старалась привить бедной Степановой чувство равнодушия к пододобным мелочам (хотя всей душой понимала ее негодование), и помногу мы с ней разговаривали под вечер, до «поверки», когда она из своего угла приходила к моему окну «как в саду подышать воздухом», говорила она, ибо на решетке моего окна стояли в старой, кем-то выброшенной жестянке прелестные маргаритки. Эти цветочки распускались и цвели. я их с любовью холила и поливала, и они были истинной радостью для меня в первые недели моего заточения.

В течение лета привели и посадили в нашу же камеру одну богатую симбирскую еврейку (забыла фамилию), арестованную, как оказалось, тоже стараниями фрау Р. Еврейка скоро осмотрелась и разобралась в окружавшей ее компании и взяла, между прочим, год свое покровительство старушку Степанову, гонимую Р. Ко мне она тоже почему-то относилась с большим участием и даже облагодетельствовала меня зубною щеткой — роскошью, которой я недель шесть была лишена (я зубы чистила корками черного хлеба); она же настояла, чтобы я взяла ее пуховую подушку (я в то время страдала ишиасом и не только вставать, но и двигаться на своих досках не могла, а под головой у меня было полено, на ночь прикрываемое юбкой, моей единственной, которую днем я носила (да и полено это я выпросила себе, мотивируя, что летом все равно печи не топят, и обещаясь по осени вернуть его в целости). Почти одновременно во время этой моей болезни, добрейшая Зинаида Дорофеевна П., с которой мне всегда было приятно встречаться на нашей получасовой «гулянке вокруг тюремного здания, снабдила меня тоже подушкой и даже одеялом, и вообще от многих и из других камер видела я привет и участие во всех десяти местах моего за-ключения Хотя многие имена, к сожалению, я и забыла, но образ всех добрых людей, со мной переносивших заключение, навсегда сохранится в моем сердце.

Но возвращаюсь к фрау Р. еврейке и старушке. Все это, может быть, не заслуживало бы особого упоминания, если бы не следующие, по-моему, крайне поучительные факты, подтверждающие лишний раз, что «любящим Бога все содействует ко благу» и «что нет ничего сокровенного и тайного, что не открылось бы».

Раз, засыпая, я видела, как Р. старательно что-то строчила; «особо красноречивое измышление начальству на нас» — так думала я, — и через день или два вдруг вызывают еврейку на допрос.

Для всех приговоренных (как была и я до конца гражданской войны) эти вызовы подследственных на допрос были всегда большим событием, нарушавшим мертвящее однообразие нашего существования, и мы всегда с нетерпением ждали их возвращения с допроса. «Всё по улицам прошлись; вольный свет увидали; иным водухом подышали что-то узнали? Какие вести принесут?» — говорили мы себе.

Глядим мы через решетку на двор, видим, ведут нашу еврейку обратно и она нам, незаметно, делает знак: «готовьтесь, мол, что-то услышите». Наконец дверь с привычным лязгом ключей и замков отпирается и, впустив ее, немедленно тяжело замыкается. Но еврейка не идет к своему месту, а останавливается перед Р. и начинает ей громко и властно выкладывать всю клевету, которую та, очевидно, сообщала про многих из нас в своих услужливых доносах в Губчека.

Р. краснеет, бледнеет, ни жива, ни мертва, хочет сохранить свое «лицо» (tenir la dragee haute' Держать себя в руках (фр.), но уличенная, виноватая, не смеет. Для нас это единоборство — своего рода представление, и мы, притаив дыхание, глядим и слушаем.

На следующий день на допрос вдруг требуют фрау Р.; она вообще дер¬жала себя самоуверенно и авторитетно, будто существо неуязвимое. К вечеру возвращается она, и мы ее не узнаем: подменили нам нашу ехидную наседку: скромна, приниженна, молчалива.

Перевод в Женский монастырь Симбирска.

Через несколько дней приказ: нас, женщин, кажется, около 30 — переводят в концентрационный лагерь, в женский монастырь; добрую старушку Степанову и еврейку освобождают совсем; а Р. в тот же вечер вызывают снова на допрос».

Анна Борисовна Сазонова:

«В ту минуту, когда мы, уже готовые, но еще в камере, ждем приказа двинуться, ко мне вдруг подкрадывается Р,, становится передо мной на колени, целует мне руки и, обливаясь слезами, умоляет меня, «чистую, неповинную», ее простить. Я в полном недоумении, чем она передо мной виновата, прошу ее встать и стараюсь ее успокоить, но тут нам велят строиться в ряды для шествия через весь город; и нас уводят.

Через несколько дней к нам в лагерь приходит такая веселая, радостная старушка Степанова, приносит мне «для раздачи всем благоволившим к ней в тюрьме» обильную «передачу», рассказывает, что кто-то, кому она некогда помогала, теперь приняли ее к себе, приютили, одели и не знают, как достаточно ее обласкать. Она же «не знает даже, чем заслужила такую ми¬лость Божью» и вдруг напоминает мне мои слова, которые я ей часто, в минуты ее уныния, повторяла: «Не бойся, только веруй» и «...ничто не повредит вам».

А об Р. мы узнаем следующее: в тот же вечер ее увели, допрашивали с 9 часов до 2 ч. ночи, заставили ее признаться, что она неточно осведомляла пославших ее, что то и то-то было вымышленной клеветой, и когда она поставила под актом, уличавшим ее лживость, свою подпись, ей объявили: «Ну, теперь ступайте, проститесь с дочерью и внуком», которых она обожала, для которых и работала, ложными доносами приобретая чужое состояние, и... на рассвете ее расстреляли.

«Мне отмщение, и Аз воздам».

1919 — 1920 годы были самые тяжелые и в смысле полного упадка производительности в стране, а равно и какого-либо подвоза из-за границы. С каждым месяцем все становилось скуднее, все самые необходимые потребности жизни: питание, топливо, мыло, не говоря уже о всякой, вполне исчезнувшей, мануфактуре. Всякая мелочь доставалась с неимоверным трудом и затратами, а чаще и вовсе отсутствовала.

Все же, желая, по возможности, себя «соблюдать», я пользовалась приносимым нам в обилии в симбирской тюрьме кипятком, для мытья более, чем для питья, и мылась не только обмылками, кем-нибудь мне подаренными, тонкими, как лист бумаги, но мылась без этой приправы, позволяя себе эту, ставшую единственной, роскошь, держать себя и свои конечности хотя бы в относительной чистоте.

Но верна поговорка — как ни тяжело ее верность испытать на своей шкуре, — что «человек ко всему привыкает». Душою не подчиняешься и блюдешь, закаляешь свою душу, а привыкаешь в конце концов к внешнему, неизбежному укладу жизни, сживаешься с мраком, нас окружающим, и еще даже научаешься различать в нем светлые точки.

Что было УЖАСНО тяжело и ощущалось мною с одинаковой остротой и интенсивностью, как первые, так и последние месяцы, это быть день и ночь, сутки за сутками, недели за неделями постоянно на людях, и ни одной секунды одной, даже в «уборную» нас водили гурьбою, а в иных московских тюрьмах (ВЧК и Особого отдела) к тому же с вооруженными солдатами, под конвоем. Как я повсюду ни просила посадить меня в «одиночку» — одиночка считалась особой мерой наказания, мне это, увы, ни разу не было разрешено. Видно, в этом волею Божьею усматривалось настоящее мне испытание, испытание терпения и выдержки, для пущего закала духа.

В конце концов всегда в той, столь разнородной по составу, шумной, грязной, грубой и истеричной толпе «интеллигенток», в особенности же стольких «псевдо»-интеллигенток, воровок, «политических» и проституток, окружавших меня, заражавших одна другую не только своим донельзя взвинченным настроением, но и... своими вшами да клопами (мне приходилось в одно утро находить их на себе до 20 штук) — вот в этом «антураже» мне удавалось повсюду встретить душевных людей, с которыми я сходилась и от которых видела много расположения и трогательный уход во время моих частых болезней в тюрьме.

И скажу, что именно в социально обиженных, «заклейменных» чаще тлелась, где-то глубоко-глубоко, искра Божья, будто внезапно зарницей освещая лицо какой-нибудь «пропащей», подтверждая, что «чем ночь темней, тем ярче звезды». Из них некоторые, действительно, были будто звезды во тьме, когда подумаешь, что эти «пропащие» видали с колыбели, какими примерами они были с детства окружены.

Можно только удивляться, откуда у них подчас бралась такая духовная чуткость, такая способность различать настоящее от поддельного. Пусть они воровки (да еще какие ловкие), проститутки, чуть не с семилетнего возраста, но какие это подчас глубоко добрые, великодушные натуры, хотя, что и говорить, прыткие не только на брань, но и на драку.

Что ни неделя, бывало, приходилось разнимать разбушевавшихся, стараясь не доводить «семейных дрязг» до сведения начальства, которое, впрочем, само, слыша неистовый гвалт и крик то в одной, то в другой камере, глядело сперва в «волчок», а затем и входило для водворения порядка. Частенько приходилось и за доктором посылать, когда освирепевшие руки чрезмерно гуляли по чужим лицам и головам, часто, к тому же, вооруженные чем попало. За неимением у нас ножей, дрались крышками от наших «собачек» (так называются ящики арестанток, на которых днем сидишь, а на ночь опускаешь на них в ногах железную раму койки, другим концом приделанную к стене). Этим недолго было и до крови прошибить голову противницы.

Излишне пояснять, какое оживление подобные сцены вносили в нашу замкнутую жизнь. В Москве подобные ристалища процветали не в пример больше, чем в провинции, где тон в тюрьме был какой-то иной, вероятно благодаря умиротворяющему присутствию стольких «буржуек» — бывших помещиц.

Однажды, еще в Симбирске, на прогулке, т.е. во время хождения как белка в колесе вокруг здания нашей тюрьмы, подходит ко мне из другой камеры заключенная Е.Н.Т., умная и образованная еврейка, сидевшая за мужа — русского, ушедшего с белыми, и с большими предосторожностями сообщает мне, что одна знакомая ей заключенная только что вернулась с допроса из Особого отдела, где ее продержали более суток. Там, тоже ожидая своей очереди быть допрошенным, сидел вместе с нею один, по-видимому, белый офицер, который, узнав, что она из женской тюрьмы, обиняками начал осведомляться у нее, не слыхала ли она что-нибудь про меня и на свободе я или нет? Хотя мы с этой арестованной и не встречались, она знала, что то же здание приютило нас обеих, и сообщила ему то, что про меня слышала. Тогда офицер, все еще нащупывая благонадежность своей собеседницы и убедившись в ней, попросил ее каким-нибудь путем мне передать, что он, посланный к адмиралу Колчаку, вез из-за границы письмо и на мое имя, но, почуя, что он предан и попадет в западню к красным, все данные ему бумаги и письма сжег, прочитав их, однако, сперва, на всякий случай, и вот просил мне сообщить, что мой муж, который и понятия не имел, что я уже месяцы нахожусь в заключении, надеется, что я в безопасности и скоро буду направлена к нему за границу.

Эта неосязаемая, через столькие руки и уста издалека долетевшая до меня в тюрьму весть о моем муже, бывшем тогда в Париже министром иностранных дел в правительстве Колчака, была единственною, которую я имела от него даже косвенно в течение более 3-х лет. Уже за границею, много позднее, узнала я, что им были посылаемы мне и крупные суммы денег, зкоторые, однако же, до меня ни разу не дошли».

«Ту заключенную, случайно принявшую это известие от случайно встреченного ею офицера, мне даже и увидать не пришлось, т.к. она была не в моей камере и, на следующий день снова уведенная на допрос, уже более к нам не возвращалась... Она, как и офицер, будучи давно под подозрением в сношениях с белыми, была расстреляна в ту же ночь. Царствие им небесное, и подобным им, которые во имя еще возможного спасения своей Родины смело брались за опаснейшие поручения разведок и сношений между нашими далекими белыми отрядами и красноармейскими штабами, зная, что они не только идут на возможную смерть, но — что хуже — и на всевозможные пытки и истязания при допросах, и все-таки, не моргнув, шли на это, во имя долга, присяги и любви к России. А сколькие, увы, заманенные в сети дьявольские, не устояли и поколебались, продав своих...»

(продолжение воспоминаний следует)

Все части:

Вступление Нафанаила Николаева

«Пленница Симбирского-Ульяновского концлагеря, созданного большевиками-ленинцами в Симбирском Спасском женском монастыре». Часть 1

«Пленница Симбирского-Ульяновского концлагеря, созданного большевиками-ленинцами в Симбирском Спасском женском монастыре». Часть 2

«Пленница Симбирского-Ульяновского концлагеря, созданного большевиками-ленинцами в Симбирском Спасском женском монастыре». Часть 3

«Пленница Симбирского-Ульяновского концлагеря, созданного большевиками-ленинцами в Симбирском Спасском женском монастыре». Часть 4

«Пленница Симбирского-Ульяновского концлагеря, созданного большевиками-ленинцами в Симбирском Спасском женском монастыре». Часть 5

«Пленница Симбирского-Ульяновского концлагеря, созданного большевиками-ленинцами в Симбирском Спасском женском монастыре». Часть 6 (заключительная)

 

Поделиться в социальных сетях

Видеоархив
Тэги
АбушаевыАксаковАкчуриныАлексей ТолстойАлексий СкалаАндреев-БурлакАндреев-БурлакАндрей БлаженныйАнненковАнненковыАрхангельскийАфанасенкоБаратаевыБейсовБекетовыБестужевыБлаговБлаговещенскийБогдановБодинБросманБуничБурмистровБутурлинБызовВалевскийВалерий ФедотовВарейкисВарламовВарюхиныВладыка ПроклВоейковыВольсовГавриил МелекесскийГайГлинкаГоленкоГоличенковГолодяевскаяГольдманГончаровГоринГорькийГорячевГранинГречкинГузенкоГусевДавыдовДекалина ЕкатеринаДмитриевЕгуткинЕрмаковЕрофеевЗагряжскийЗахаревичЗинин А.Зинин В.ЗотовЗуевЗыринИвашевКарамзинКашкадамоваКеренскийКозыринКозыринКолбинКонстантиновКоринфскийКругликовКрыловКурочкинКурочкинКурчатовКустарниковЛазарев Л.ЛезинЛенинЛеонтьеваЛермонтовЛермонтовЛивчакЛимасовЛюбищевМалафеевМартыновМатросовМедведевМельниковМетальниковМинаевМирошниковМихаил ИвановМорозовМотовиловН.И. НикитинаНазаровНаримановНеверовНевоструевНемцевНецветаевНикитин В.Никитина Е.И.Николай КуклевНовопольцевОблезинОгаревОдоевскиеОзнобишинОрловы-ДавыдовыОсипов Ю.Отец АгафангелПаустовскийПерси-ФренчПластовПолбинПоливановПолянсковПугачевПузыревскийПушкинРадищевРадонежскийРадыльчукРазинРозановРозовСадовниковСафронов В.СахаровСеменовСерафим СаровскийСергей НеутолимовСеровСклярукСкочиловСоколов А.СтолыпинСусловСытинТельновТимофеевТимофееваТихоновТрофимовТургеневТюленевУльянов И.Н.УргалкинУстюжаниновУхтомскиеФедоровичеваФеофанФилатовФокина АнастасияХитровоХрабсковЧижиковЧириковШабалкинШадринаШамановШартановШейпакШирмановШодэШоринЯзыковЯковлевЯстребовЯшин
АвиастарАкшуатАрхивыАэропортыБелое озероБелый ЯрБиблиотекиБольницыВенецВерхняя террасаВешкаймский районВинновская рощаВладимирский садВокзалыВолгаГостиницыДимитровградДК ГубернаторскийДом ГончароваДом, где родился ЛенинДом-музей ЛенинаЖадовская пустыньЗаводыКарсунКартыКиндяковкаКладбищаКраеведческий музейЛенинские местаЛенинский мемориалМайнский районМостыМоторный заводМузеиМузей-заповедник «Родина В.И. Ленина»Нижняя террасаНовоульяновскНовоульяновскНовый городПальцинский островПамятникиПарк Дружбы народовПарк ПобедыПарки и скверыПатронный заводПескиПриборостроительный заводПрислонихаРечной портСвиягаСенгилейСимбиркаСквер ГончароваСквер КарамзинаСтадионыСураСурскоеТургеневоТЭЦУАЗУЗТСУИ ГАУлГАУУлГПУУлГТУУлГУУльяновский механический заводУльяновский механический заводУндорыУниверситетыУсадьбыХудожественный музейЦерквиЦУМЧуфаровоШаховскоеЯзыково
АвиацияАгитацияАнекдотыАрхеологияАрхитектураБлагоустройствоБытВиды СимбирскаВизитыВОВВодохранилище/дамба/мостыВойныВолгаВоспоминания очевидцевГоворят очевидцыГолодГостиницыГубернаторыДемографияДеревняДетствоДефицитЖКХЗабастовкиЗасечная чертаЗдоровьеКартыКиноКомсомолКосмосКультураМедицинаМитинги и демонстрацииМодаНазвания улицНаукаНИИАРОборонаОбразованиеОбщепитОползниОснование СимбирскаПереименованияПерестройкаПионерыПожарыПолитикаПраздникиПрирода и экологияПроисшествияПромышленностьПутешествия и отдыхРеволюцияРелигияРепрессииСельское хозяйствоСимбирск-Ульяновск в рисунках и живописиСМИСнос зданийСоветская архитектураСпортСпортСтарожилыСтарые фотоСтатистикаСтроительствоСтроительство водохранилищаСтроительство ленинской мемориальной зоныТеатрТорговляТранспортУльяновск в фильмахФольклорЦелинаЦенычугунка

«Годы и люди» - уникальный исторический проект, повествующий о событиях родины Ленина, через документы, публикации, фото и видео хронику и воспоминания очевидцев. Проект реализуется при поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям

© 2022. "Годы и люди", годы-и-люди.рф, 18+
Учредитель: ООО "СИБ". Главный редактор: Раевский Д.И.
Свидетельство СМИ "Эл № ФС77-75355" от 01.04.2019 г. выдано Роскомнадзором.
432011, г. Ульяновск, ул. Радищева, дом 90, офис 1
+7 (8422) 41-03-85, телефон рекламной службы: +7 (9372) 762-909, mail@73online.ru